Когда я узнала, что у мужа рак, все стало другим…. Онкология у мужа

Три истории о том, как пережить рак и не бояться рассказать о нем другим

Когда я узнала, что у мужа рак, все стало другим…. Онкология у мужа

Истории людей, которые пережили рак, практически всегда полны борьбы. Правда, не все онкопациенты могут открыто и смело рассказать их. Мы нашли три живые истории о болезни, нуждах и ценностях и в каждой из них узнали что-то про себя.

Ирине Френкель из Сморгони было 28 лет, когда ей поставили диагноз “рак шейки матки”. О болезни мужу она не рассказывала. Открылась только после развода. Сегодня она признает годы тишины своей ошибкой и смотрит на мир с позитивом. Настолько, насколько ей позволяет характер.

– В 1987 году на заводе, где я работала, был медосмотр. У меня обнаружили кисту яичника и посоветовали сделать операцию в Боровлянах. Во время обследования там помимо кисты нашли рак шейки матки.

Тогда у меня была истерика. Заведующий отделением говорил: “Что сделаешь? Нужно удалять. Только ты никому, кроме мамы, не рассказывай. Особенно мужу”.

Мы поженились несколько лет назад, у нас был сын, и реакция мужа была бы непредсказуемой. Сегодня я считаю, что мужу стоило сказать правду. Все равно отношения из-за болезни стали портиться, потому что я стала другой.

Интимная жизнь превратилась в проблему, у мужа появились домыслы.

Мне сделали облучение и операцию Вертгейма (полное удаление матки. – TUT.BY)Через два с половиной месяца я вернулась в Сморгонь и еще шесть месяцев была на больничном. Мне дали 3-ю группу инвалидности, появилась возможность работать полдня. Хотя группу давать не хотели, говорили, что молодая, а это все статистика.

На работе никому о своей болезни я не рассказывала. Помню, как случился приступ почечной колики. Меня увезли в больницу. Скорая помощь стала сигналом для коллег, что это конец. Потом узнала, что все меня уже хоронили…

Два первых года после операции периодически ездила на проверки в Боровляны. Раньше считалось, если онкопациент два года прожил, то будет жить. Сейчас дают пять лет.

Через десять лет рак почек обнаружили у сына. Ему тоже сделали операцию. Тем временем отношения с мужем дошли до развода. Когда мы расставались с мужем, у нас был последний разговор. Тогда я и рассказала о раке шейки матки.

После операций у нас с сыном был определенный рацион питания. Ели овсяную кашу, мед, сухофрукты, тыкву, зелень, пили свежевыжатые овощные соки, козье молоко, компоты. До сих пор я не ем жареного, сливочного масла, копченостей, сосисок…

В то время держаться психологически помогал возраст. У меня был пик активности, я играла в местном Театре лицедеев, который гремел на всю Сморгонь. Мне привезли кассету о враче Галине Шаталовой с системой лечения позитивной энергетикой.

Она считала, что рак – состояние организма, когда он вышел за пределы саморегуляции. Я поверила в ее версию. Мы с сыном делали зарядку по системе Ниши, употребляли энергетические продукты (свежевыжатые соки, мед, козье молоко), гуляли по лесу.

Несмотря на все это, я до сих пор все равно не чувствую себя полноценной женщиной… Много проблем, о которых даже не могу сказать.

Сказать открыто, что перенесла операцию, я смогла только восемь лет назад. Когда в “Белорусской ассоциации молодых христианских женщин” мы занялись профилактикой рака молочной железы. Тогда я попала на конференцию в Стокгольм и познакомилась с онкопациентками, которые мужественно переносят болезнь и помогают другим. Меня вдохновил их пример.


После операции я активно занялась общественной деятельностью, стала проводить семинары по профилактике рака молочной железы.

В Европе работают не только с онкопациентками, но и с их мужьями, потому что у них тоже травма. Если бы у нас такое было, то многое бы изменилось.

Там врач разговаривает с партнерами и рассказывает, что их ждет. При этом химиотерапию можно проходить дома, а не в больнице.

Из больницы я вышла больным человеком, насмотревшись, как людей после химиотерапии тошнит, как все плачут и начинают меня хоронить…

У нас система направлена на лечение пациента, но не на профилактику и реабилитацию. Когда нужно делать операцию – делаем операцию, а “до” этого и “после” – не волнует.

Нелли Халанская из Бобруйска перенесла рак молочной железы. Не впасть в депрессию ей помогла семья.

Сегодня она занимается скрапбукингом, воспитывает внука и вспоминает недавно нашумевшую историю с операцией Анджелины Джоли, когда она удалила обе молочные железы из-за риска заболеть раком. “Это личный выбор каждого… Некоторые больные раком вообще операций не делают.

Но то, что Джоли об этом открыто заявила, правильно. Чем больше на эту тему будут говорить, тем легче будет другим женщинам справиться с депрессией и понять, что они – не одни”, – комментирует она.


– Я работала в детском саду воспитателем. На прогулке меня ударили мячом, и над грудью появилась гематома. УЗИ показало, что злокачественной опухоли нет. Через некоторое время обратилась к доктору проверить желудок, там на гематому тоже обратили внимание.

После обследования сказали, что рак. Я не понимала, о чем мне в тот момент говорят. Попросила на неделю отложить операцию, вернулась домой и первых несколько дней никому ничего не рассказывала. На автомате занималась уборкой, все перестирала, перемыла… Потом открылась детям и мужу.

В 2007 году мне удалили правую грудь. Затем был этап химиотерапии, когда выпали волосы, брови и ресницы.

После операции я еще успела получить протез бесплатно. Сейчас их продают, в среднем он стоит 250 тысяч рублей. При этом каждый год протез нужно менять. Некоторые делали себе протезы сами: покупали в аптеке семя льна и делали мешочки. Женщины как-то выходят из этой ситуации. Ведь специальное белье и купальники у нас стали продавать буквально год назад.

На протяжении пяти лет после операции мне бесплатно выписывали таблетки. На них была аллергия, поэтому я пила немецкие. Но через некоторое время их перестали продавать. Три последних года я уже не принимаю лекарств. Если что-то вдруг заболит, пью травяные отвары.

После операции я пробовала устроиться на работу в детский сад. У коллег ко мне было повышенное внимание, постоянно спрашивали, как дела и здоровье. На меня сильно давили эти вопросы, и через месяц я уволилась. Поэтому последних пять лет до пенсии не работала.

Ходила на компьютерные курсы, вышивала. Потом у меня родился внук, и я забыла про болезнь. Сейчас зарегистрировалась как ремесленник и занимаюсь скрапбукингом: делаю открытки, фотоальбомы.

До операции я думала о том, как заработать больше денег, теперь у меня нет большого дохода от ремесла, но зато есть моральное удовлетворение.

Раньше как-то плыла по течению: работа, дом… Теперь все это уже по-другому воспринимаешь. Сейчас у меня пенсия по возрасту – 1 млн 300 тысяч рублей.

Но нужно учитывать, что десять лет я проработала на севере России и отказалась от пенсии за это время.

Многие онкопациенты не хотят рассказывать о болезни открыто. Возможно, потому, что у окружающих к нам порой негативное отношение, нездоровое любопытство.

Женщине вообще боязно, когда на нее пальцем показывают, говорят, что у нее рак, грудь удалили… Поэтому нужен специалист, который бы приходил к онкопациентам в палату и общался с ними, объяснял, что все это – начало новой жизни, успокаивал. У нас такого не было. Я справлялась с депрессией сама.

Галина Мишина из Кличева с раком желудка столкнулась в 32 года. После работы зашла в поликлинику с жалобой на изжогу… После обследования в Могилеве узнала диагноз. 16 мая, когда мы ей позвонили, исполнилось десять лет со дня операции.

– Операцию мне сделали в Боровлянах. Примерно через две недели я уже уехала домой. Как сказал врач, болезнь у меня могла возникнуть на нервной почве. Действительно, до этого у меня были нервные потрясения.

Сначала мне дали 2-ю группу инвалидности, затем – пожизненно 3-ю группу. Через год после операции снова работала у этого же предпринимателя. Он меня уговорил выйти на работу. Мол, там коллектив, люди.

Я работала полдня, но через год уволилась. Во время операции мне удалили желудок, с тех пор нужно есть через каждых два часа. Поэтому ходить на работу стало неудобно, и я начала выращивать цветы.

 Сортов сто цветов возле дома растет! Меня это спасает.

Пенсия по инвалидности – 900 тысяч в месяц. Еще я работаю в центре социального обслуживания населения оператором копировально-множительных машин за 1 млн 300 тысяч в месяц.

Если я не буду работать и заниматься цветами, то начну думать о болезни. А так, если какая психологическая напряженка, иду в огород, с цветочками поговорила – и все хорошо.

Люди за границей после операции с психологами работают, чтобы войти в ритм. Мне некому было помочь… Но был человек, с которого я брала пример. У сотрудницы на предыдущей работе был рак легкого. Но она была активная, все успевала, водила автомобиль, ездила за покупками в Польшу.

После операции я пришла к ней и сказала, что буду на нее равняться и пока она живет, буду жить и я. Тоже получила водительское удостоверение, накопила денег и купила себе машину. Последних шесть лет езжу с этой женщиной в санаторий в Трускавец. Там мы ходим к психологу.

Его рекомендации помогают держать себя в руках и не срываться по мелочам.

Источник: https://news.tut.by/society/348840.html

Когда человек узнает про рак – это воспринимается как конец

Когда я узнала, что у мужа рак, все стало другим…. Онкология у мужа

Человеку с диагнозом «рак» нужно помочь отказаться от мифов и найти в себе ресурсы для борьбы за жизнь – рассказывают онкопсихологи.

Виктор Делеви, медицинский психолог Самарского областного клинического онкологического диспансера

Человек, заболевший раком, так или иначе переживает экзистенциальный кризис. Привычная для человека жизнь рушится, а как жить дальше, он не знает; часто возникает страх будущего, ощущение жизненного тупика, обреченности.

Да, рак – это тяжелое и опасное заболевание. Но особенность этой болезни в том, что вокруг нее существует много мистики и мифологии. И основной миф – что это полный жизненный крах. Поэтому, когда человеку говорят, что у него или у его близкого рак, то по умолчанию это воспринимается как конец.

Но это далеко не так! Есть статистика, которая говорит о большом количестве успешных исходов лечения рака.

«В этот момент у меня рухнула просто вся жизнь. Я плакала целый месяц, вообще не переставая ни на минуту, лучше бы я тогда просто умерла от такого горя! Никакие успокоения, уговоры мужа совершенно не действовали, моя жизнь просто кончилась тогда.

В один момент я потеряла все: работу, всех друзей, родственников (чего никак не ожидала) и уже ждала, что уйдет и муж. Мы прожили уже к тому времени вместе больше 17 лет.

Если честно, на операцию я идти не хотела, мой муж просто волоком меня тащил в онкологию».

(Здесь и далее цитаты с форумов для онкобольных)

Но стадию отчаяния в большей или меньшей степени проходят все, просто не все это осознают. У каждого из нас есть страх смерти. У больного раком он становится близким, осязаемым. И дело не в том, чтобы перебороть страх, а в том, чтобы понять его причину, войти с ним с диалог – тогда он становится осознанным, с ним можно работать; перестает пугать то, что пугало раньше.

Виктор Делеви

Задача онкопсихолога – создать человеку возможность найти в себе ресурсы, которые помогут ему искать новые возможности для эффективной жизни. Возможности, которые раньше были ему неизвестны или непонятны.

Вот пример из клинической практики. Молодая женщина, тяжелая форма рака. Есть реальная возможность благоприятного исхода операции, но понятно, что в дальнейшем предстоит пожизненная инвалидность. Кроме того, на фоне болезни у нее произошел и крах личных отношений.

Хорошо зная те ограничения, которые неизбежны после операции, она от нее отказалась. Основной мотив – жизнь потеряла смысл, поэтому так жить она не хочет и не будет. Здесь первой задачей психолога было, образно говоря, удержать человека на краю (а любой намек на суицид требует пристального внимания).

«Меня мужчина бросил на пороге онкологии, как только я первый раз шла на обследование, не дожидаясь постановки диагноза.

И я тоже так на него за это обиделась, что вообще вычеркнула, как и не было его, и пошла лечиться.

И только через пять лет у психолога мы потихонечку раскопали эту обиду, как я с ней обошлась, чем компенсировала и вот так вот прожила через годы и переплакала. А тогда было совсем не до того».

В результате кропотливой работы удалось получить ее согласие на операцию. Операция прошла удачно, но и после нее пациентка была в крайне подавленном состоянии, говорила мало и в основном – о бессмысленности дальнейшей жизни.

Дальше в психологической реабилитации акцент был сделан на ее системе ценностей и жизненных смыслах, а также на собственной идентичности.

Как бы изменилась жизненная роль: вместо человека обреченного стал появляться человек, все больше верящий в свои возможности. Это стало стартовой точкой для осмысления и освоения все новых перспектив. То есть – возвращения к жизни. И теперь, общаясь с ней, вы можете видеть активную, целеустремленную молодую женщину.

Виктор Делеви

Особая психологическая ситуация складывается в семьях, где существует проблема онкологического заболевания. Работа с родственниками больного – это очень важная и трудная история, они сами нуждаются в психологической помощи. Причем эта помощь необходима на любом этапе и при любом исходе болезни их близкого человека.

Во время болезни близкого от родственников требуется много психологических ресурсов для помощи больному. В случае трагического исхода у родственников возникает не только чувство потери, но и чувство вины. Надо помочь им выжить и обрести стабильность.

Пациентка сказала: А жизнь-то у меня была не такая плохая!

Лидия Погибенко, ведущий психолог службы помощи онкологическим больным «Ясное утро»

Одна моя пациентка считала, что ее жизнь до болезни была бесполезной.

И я спросила ее: «Что именно вы считаете бесполезным?» И оказалось, что эта женщина не сделала карьеру, потому что всю жизнь занималась семьей.

И тогда в процессе беседы мы посмотрели на ее жизнь с точки зрения материнства. Потом она сказала: «А жизнь-то у меня, оказывается, была не такая плохая! Спасибо, что вы показали ее с другой стороны!»

У меня была пациентка, которая обиделась на мужа, потому что он не помыл окна. Спросила ее: «А вы ему говорили?» – «А что, он не видит?» Когда же она сказала свою просьбу мужу, очень удивилась, что он выполнил ее без вопросов.

Лидия Погибенко

Пациента сопровождает множество страхов. Онкологическое заболевание очень мифологизировано, и человек боится даже не болезни, а мифов, связанных с ней.

«Страшно! Страшно умирать! Страшно умирать в мучениях! Даже думать об этом! Этот страх такой огромный, что я от него 4,5 года закрывалась, убегала от него в близких, в работу, во что угодно. Я боялась даже прикоснуться к этому страху».

Но боязнь – это нормальная реакция. Страх нас оберегает, но его нужно хотя бы проговорить. Мы объясняем, что и стадия маленькая, и прогнозы хорошие, и медицина на высоком уровне.

Поэтому и слезы во время нашего общения тоже могут быть нужны, потому что если у человека существует запрет на проявление внутренних эмоций, то все равно когда-то нужно дать им выход.

Пациент понял: лучше жить так, чем не жить совсем

Галина Ткаченко, медицинский психолог Российского онкологического центра им. Н.Н. Блохина, канд. психол. наук

Онкопсихология в нашей стране достаточно молодое направление. Одним из основателей в России, как мне кажется, является Гнездилов Андрей Владимирович.

Сначала к нам в больницах относились с непониманием: для врачей, которые привыкли лечить лекарствами, лечить словом было странно. В то время даже было не принято говорить о диагнозах.

И сперва мы учились в основном на клинических работах зарубежных психиатров и первый опыт перенимали от них.

Только спустя какое-то время врачи начали видеть результат нашей работы, и сейчас онкопсихологи очень востребованы.

Галина Ткаченко

Например, несколько лет назад ко мне в кабинет постучался пациент – дедушка лет семидесяти. Сказал, что его сосед после операции лежит замкнутый и угрюмый и все время прячет под подушку какие-то лекарства. Оказалось, что после операции он стал инвалидом, упал духом. Этому пациенту было около 40 лет. Жена, двое маленьких детей.

Именно он был основным добытчиком в семье, принимал важные решения. Случившееся буквально парализовало его волю. Медикаментозное лечение, назначенное психиатром, не избавило его от страданий и унижения, которые он испытывал. Он не хотел жить, отказывался от дальнейшего лечения.

«Месяц назад поставили диагноз, но никак не могу собраться с духом. Все время, что не занята – реву. Накрывает по полной. Маму жалко до ужаса, что ей такое придется пережить. Понимаю, что нельзя сдаваться, что с таким настроением мне не победить, но ничего не могу поделать».

Мы с ним долго беседовали о том, что он и сейчас, пока восстанавливается, уже может посильно помогать семье. Через какое-то время этот пациент сам нашел меня и сказал, что понял: лучше жить так, чем не жить совсем.

Этот случай – пример того, как работают онкопсихологи, как помогают пациентам преодолеть психологическую травму, связанную с болезнью, как стараются найти у человека мотивацию к жизни, внутренние резервы в сложной ситуации.

У пациента должны быть планы на жизнь – это снижает стресс

Ольга Головина, психолог-консультант службы помощи онкологическим больным «Ясное утро»

Каждая история уникальна. Мы работаем через принятие пациентом своей болезни, ведем их к раскрытию чувств. Многие не говорят своим близким о диагнозе, в основном потому, что боятся быть обузой. А если говорят, то родные часто могут сказать: «Ой, да ничего! Ты справишься!»

Наверное, больше всего меня волнуют звонки родителей, у которых болеют дети, и беспомощных стариков по вопросам медицинской поддержки. Тяжело, когда нет помощи в обычных вещах.

Ольга Головина

Я веду и очное консультирование, и на телефонной линии. Конечно, когда есть контакт глаза в глаза, то появляется и уверенность, что помощь более эффективна, но в любом случае главное – дать понять, что человек не один.

«Я верю, изо всех сил верю, что справлюсь и вылечусь, но эти мысли… Мне есть ради кого бороться. Есть ради кого жить и не сойти с ума. По психике ударила болезнь очень сильно. Даже и не знала, что она такая шаткая у меня. Находят периодически моменты, когда понимаешь, что в жизни не только семья, спорт, творчество и путешествия, но и рак».

И у пациента обязательно должны быть планы, пусть и краткосрочные – на год-два-три. Мы даже говорим о том, что один из выходов из кризиса – планирование, например, своего путешествия. У человека не будет неопределенности в жизни. Это снижает стресс.

Мы стараемся перенести поток мыслей – не «за что», а «для чего». Иногда с этим вопросом люди сразу просят соединить со священником, они у нас на линии тоже есть.

Быть рядом – это слушать, слышать, поддержать человека словом. В глубине души каждый хочет, чтобы его пожалели. Иногда человек находится в таком шоковом состоянии и растерянности, что я не слышу в его голосе вообще никакой энергии, пациент не принимает болезнь. До этой стадии принятия доходят не все, а ведь нужно еще и найти в себе силы для борьбы.

«Характер у мамы сложный. Диагноз ее прибил конкретно. От полной апатии до истерик, причем второе – преимущественно. Я в попытках ее понять сама ходила к психологу, стало немного легче. Со мной мама легче переносит побочки от химии и проявляет больше жизненной активности».

Поэтому и близким, и нам, онкопсихологам, важно принять этого человека со всеми проблемами, слабым и не знающим. Не говорить ему сразу «Да ты справишься!», а стать человеком, кому он расскажет, что боится так, что даже не может есть.

Источник: https://www.pravmir.ru/kogda-chelovek-uznaet-pro-rak-eto-vosprinimaetsya-kak-konets/

Помогла мужу вылечить рак и стала психологом для онкобольных: личная история

Когда я узнала, что у мужа рак, все стало другим…. Онкология у мужа

pexels.com/CC 0

«На мой взгляд, психолог нужен всем пациентам с онкологическими заболеваниями на любой стадии болезни. Когда человек слышит диагноз „рак“, либо „опухоль“ — это для него синоним смерти, страха, мук. Пациент проходит классические этапы горевания: шок, гнев, торг, депрессия и принятие.

Эти фазы рано или поздно сменяют одна другую, либо пациент „застревает“ в какой-то одной, и ему надо помочь пройти вперед.

Рядом должен быть психолог, который научит человека правильно выражать свои чувства, не подавлять их», — рассказывает медицинский психолог, онкопсихолог «Европейской клиники» Ирина Мансурова.

Она всегда интересовалась психологией и на последнем курсе университета поступила на факультет медицинской психологии; работала с детьми с ограниченными возможностями, семейным консультантом. Онкопсихологией Ирина Мансурова начала заниматься после того, как у ее мужа обнаружили опухоль спинного мозга. Свою историю жизни и работы она рассказала «Здоровью Mail.ru».

Болезнь мужа

У мужа началось все с боли в пояснице. Как правило, она усиливалась ночью, поэтому он практически не спал.

Он обследовался в государственных и в коммерческих клиниках, ему несколько раз делали рентген, диагностировали межреберный остеохондроз, назначали одно лечение за другим, но результатов не было, а боль усиливалась.

Спустя восемь месяцев муж стал хромать, у него болели ноги. Боль была такой силы, что на глазах выступали слезы. Тогда я настояла на МРТ, хотя врачи говорили, что в этом нет необходимости.

Тогда и обнаружили опухоль. Она была достаточно крупной и сдавливала нервные окончания, это и было причиной боли. Мужа экстренно направили в военный госпиталь Бурденко и прооперировали (операция длилась дольше девяти часов).

Главный нейрохирург госпиталя сказал, что на снимке МРТ уже было видно, что ситуация тяжелая, но во время операции врачи обнаружили, что все намного сложнее, — поэтому она и затянулась.

По прогнозу, муж должен был до конца дней остаться в инвалидном кресле.

После выписки мы столкнулись с тем, что нужна реабилитация. Она была долгой: муж погрузился в глубокую депрессию. Как психолог, я понимала, что мужу нужна помощь, но не могла подобрать подход. Мы пережили все: вспышки гнева, суицидальные мысли, страхи, нарушения сна, абсолютное отсутствие желаний и мотивации. Практически ему пришлось заново вставать на ноги.

Я никогда не рассматривала помощь сторонних специалистов, не пыталась найти психологов и онкопсихологов. Я была постоянно рядом с мужем, видела его состояние. Для меня было важно найти выход самостоятельно и помочь ему. Я начала по крупицам собирать информацию в литературе, в интернете, обзванивать коллег, психиатров, складывать пазл из полученной информации.

Онкобольным не подходят общепринятые методики, к ним нужен иной подход. Я самостоятельно изучала все доступные методики и действовала поэтапно. Я работала с ним где-то мягко, где-то, наоборот, было необходимо проявить жесткость и строгость, чтобы привести в чувство, подтолкнуть к жизни.

В такие моменты важно что-то для себя понять и осознать, для чего дана болезнь.

Нужно оглянуться по сторонам и увидеть, может быть, то, чего не замечал. Важно обратить внимание на мелочи, которым никогда раньше не придавал значения, по-другому взглянуть на ситуации и пересмотреть свою реакцию на них.

Психологи не защищены от персональных переживаний, какими бы высокопрофессиональными ни были. Но если ты будешь находиться в своих собственных интенсивных переживаниях, то не сможешь поддержать того, кто рядом. В моем случае помощь нужна была моему супругу, именно поэтому я должна была сохранять здравый смысл.

Онкопсихолог помогает найти резерв жизненных сил, о которых сам человек забыл, помогает адаптироваться к болезни и улучшить качество жизни, помогает тем, кто принимает участие в лечении пациента и поддерживает его.

К сожалению, пока очень мало информации об этом направлении, профессиональной литературы, и есть всего несколько учебных заведений.

Но тема была мне очень интересна, так как было много знакомых, которые сталкивались с онкологическими болезнями: кто-то сам болел и сейчас в ремиссии, у кого-то болели или умирали родственники.

Так или иначе, если я оказывалась рядом, не могла не подставить плечо. Это стало мотивацией учиться дальше и искать новые методы работы с онкобольными.

pexels.com/CC 0

Помощь близким

Шок, отрицание, гнев, торг, депрессия — близкие проходят те же этапы, что и сам пациент.

Периоды проживания этих стадий у пациента и его близких могут не совпадать, и тогда происходит диссонанс, возникают вопросы «как правильно»? Парадокс в том, что «правильного» нет.

К каждому приходится искать путь понимания и подхода. Я считаю, что вернее всего оставаться собой, но это, вероятно, и сложнее всего в такой ситуации.

Мишени онкопсихолога — это канцерофобия, постановка диагноза, лечение, восстановление, ремиссия, рецидив, паллиатив, терминальная стадия.

Я часто прямо задаю вопрос пациенту: какого отношения ждете от родственников? Чего хочется? Как чувствуется? Что нравится, а что нет? Многие отвечают, что чувствуют в себе силы и хотят жить. Они хотят ощущать те же силы в родственниках.

Желают, чтобы к ним относились как к здоровому человеку без акцента на болезнь. Можно проявлять сочувствие, но не жалость.

Пациенты хотят, чтобы повседневная жизнь шла, насколько это возможно, своим чередом, без резкой смены ролей, чтобы они могли участвовать в семейной жизни так же, как это было до болезни.

Выгорание

Онкопсихологи подвержены профессиональному, эмоциональному выгоранию.

Я посещаю психотерапевтические группы, индивидуальную психотерапию и супервизию (форма консультирования психотерапевта в ходе его работы более опытным, специально подготовленным коллегой) несколько лет.

Кроме того, мне помогают хобби, жизнь за пределами работы. Я люблю рисовать, много лет практикую йогу, зимой катаюсь на лыжах, летом — на самокате и роликах.

Переживания — а они, конечно же, бывают, — я четко осознаю в моменте, понимаю, как реагировать и что с ними делать.  Важно понимать себя. Только когда понимаешь, принимаешь себя, можешь понять и принять другого, безоценочно. Все вышеперечисленное — очень хорошая профилактика выгорания.

pexels.com/CC 0

Смерть

Умереть можно от чего угодно, но боимся мы преимущественно онкологических заболеваний, хотя сейчас они хорошо диагностируются и лечатся, тем более на ранних стадиях.

Каждый из нас должен помнить, что жизнь — это путь к смерти. Альтернатива страха смерти — возможность найти смысл жизни.

Важно понимать: когда мы игнорируем сигналы тела, подавляем их, это только ухудшает ситуацию, болезнь в таком случае выявляют на поздних этапах. На личном примере скажу, что семь месяцев у моего супруга болела поясница, и он не хотел делать МРТ.

И даже когда мы получили результат обследования, и я видела опухоль на снимке и заключение врача, он все равно говорил «быть не может». Это страх и отрицание.

Я всем советую регулярно проходить диспансеризацию, вести здоровый образ жизни и своевременно обращаться к врачу.

Во время загрузки произошла ошибка.

Обнаружили ошибку? Выделите ее и нажмите Ctrl+Enter.

Источник: https://health.mail.ru/news/pomogla_muzhu_vylechit_rak_i_stala_psihologom/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.